Вдали от мира материальных ценностей, вдали от вселенской корысти и существа похоти, он зрел лишь чистоту снежных хлопьев, бесконечно опускающихся свыше. Их было достаточно — ровно столько, сколько в душе той свободы, которая вела вперёд. Стылое дуновение северного ветра вздымало полы кимоно, нещадно трепало широкие рукава. Светлые волосы невольно застилали обзор, путались длинными прядями. Холод, казалось, теперь уже жёг изнутри, по-особенному, не иглами. И вовсе не ощущалось боли, которая морозной пеленой, возможно, сковывала конечности. Всё прошло... вместе с ветром... тихо.

Кто же он здесь, среди безграничных одеял снега, павших с небес на землю? Ещё совсем юный, но уже познавший жизнь в её досадных чертах. Второй сын Усаги но Мегами — отзывался некто вслед, дитя Они — шептали другие в страхе. Хамура будто не слышал людской молвы, он просто искренне пытался верить. Так, как мог. Но вера умирает, уходит в закат тогда, когда её не оправдывают.

Сейчас он чувствовал в себе зарождение аскетизма. Странный, непонятый окружающими пятнадцатилетний юнец. На снегу оставались следы варадзи, мерные промежутки между ними гласили лишь об одном — спешить идущий не желал. Почти заледенелые пальцы прислонили к тонким губам бамбуковую флейту. Наравне с разъярившимся ветром, заиграла одухотворённая мелодия. Она словно заставляла оживать поля и холмы, потерянные в серой дали. Будь здесь иной человек, шедший рядом, в мыслях его заиграли бы дивными красками далёкие воспоминания, или же вообразилась сказка о прекрасной сакуре, цветущей над шумящим водопадом. Но звуки, издаваемые игрой Хамуры никто не слышал. Юнец не мог осмелиться продемонстрировать своё умение кому-то, кто не был лишён дара речи. То ли опасался угнетения критики со стороны, то ли желал, дабы мелодию флейты внимала одна лишь природа. Таков его выбор.

Насколько далеко от дома ушёл Хамура? И ждут ли его там? Он совершил непомерную ошибку, покинув стены родительской обители, не известив об этом мать и брата. Что ему теперь уготовлено? Какое наказание последует? Юноша знал горестный ответ ещё задолго до того, как ушёл. Но порой жажда свободы, хоть самая малость её, превосходит многие опасения, и ты по воле ступаешь туда, куда не следует.

Мелодия боролась с поднявшейся метелью, не желая уступать. Гнулись тяжёлые ветви деревьев, укрытые белыми блестящими шапками, ветер выл в ушах. И словно бы из всех этих крошечных снежинок, вальсирующих в волшебном танце, стал формироваться полупрозрачный силуэт животного. Сильного, могучего. Он предстал ровно пред Хамурой, замершим на месте, но не прекратившим свою игру на флейте. Пальцы теперь горели от боли, кожа покраснела от холода. Но усилием воли он заставлял себя музицировать. Тонкая мелодия с каждым мгновением присмиряла зверя, облик которого всё сильнее напоминал ирбиса. Она укрощала и сам ветер. Оба внимательно изучали друг друга взглядами. Один пустой — носитель бъякугана, второй — ледяной, снежный. Барс степенно приближался к юнцу, позади него веяла буря. Мелодия вдруг оборвалась, Хамура протянул руку, дрожащую от холода, к зверю. Буря тот час же взвилась вокруг, принялась поднимать с земли больше горы снега. В момент соприкосновения длани с призрачным челом ирбиса, слух пронзил лютый вой метели, точно рык. Зверь рассыпался на мириады крошечных белёсых кристаллов и прошёл сквозь тело Хамуры, забрав с собой буйство ветров.

Эгрегор, дух-проводник, являющий свой лик тем, кому не чужда жизнь. Блеклый луч солнца пробился через серую пелену небес, заискрился снег. Воцарившееся беззвучие нарушили уже знакомые звуки бамбуковой флейты. Он возвращался домой.

Сейчас Хамура шёл улицами маленького поселения у подножия невысокой горы, на склоне которой возвышалась пагода клана Ооцуцуки — его семьи. Величественное строение вершинами утопало в поднебесье и словно воззрилось оно, наблюдая с высот своих суетливую жизнь там, внизу. Прохожие замирали, учтиво поклонялись и расступались. Облик юноши, в особенности ярко выявленные в нём черты матери —  длинные серебристые волосы, рога телесного оттенка и белая пустота вместо радужки в глазах, заставляла их испытывать неоднозначные чувства. Но любые из оных не смели проявлять, лишь кроткие поклоны, лишь молчание вслед... нет, Хамура не желал нести бремя неприступной крепости, одиноко высившейся в снегах. Он хотел своим присутствием вселять надежду, подавлять страх — так, как луч солнца однажды повергает плотный покров туч. Поэтому он заиграл для них свою заливистую мелодию. Снежные хлопья мерно опускались, не тронутые ветром. Заснеженные крыши домов искрились россыпью драгоценных камней, упоенных потоками света.

Врата многоярусной башни отворились. В проёме, позади светлого силуэта Хамуры, открылся поразительной красоты вид на гористую местность, дугой окутывающую селение у подножия.